Говорят, что за великой трагедией стоит личная драма. Уильям Шекспир, как и многие, знал вкус горя. Смерть его единственного сына, Хамнета, в одиннадцатилетнем возрасте оставила в душе поэта незаживающую рану. Эта тихая, всепоглощающая боль от утраты части себя, возможно, и стала тем семенем, из которого пророс образ датского принца. Принца, разрывающегося между долгом и отчаянием, задающего вечные вопросы жизни и небытия. Не прямое отражение, а скорее эхо личного горя, преображённое гением в универсальную историю о скорби, мести и хрупкости человеческого бытия. Так личная потеря, пропущенная через горнило творчества, обрела бессмертие в шекспировском "Гамлете".
